ВЯЗ

  
   Зеленый вяз на желтом поле -
   такой у города был герб.
   Хотя у каждой колокольни
   вздымались рощи лип и верб.
   Но что там верба - жидковата,
   красива липа, да хрупка.
   А вяз стоял молодцевато,
   упершись прямо в облака.
   А если, похваляясь силой,
   сердито ухали грома,
   он прикрывал от молний синих
   прядильни, церкви и дома.
   Он прогонял и зной, и вьюгу
   и, как заправский часовой,
   свою пробитую кольчугу
   менял на новую весной.
   И вновь стоял молодцевато,
   и, видно был любим не зря -
   упругий, рослый, в три обхвата,
   похожий на богатыря.
  
  

ОЛТУШЕВО

  
   Олтушево, Олтушево,
   старинное село -
   под вишнями да грушами
   от лепестков бело.
   Пройду по Клязьме тропочкой,
   петляя в зеленя;
   на левый берег лодочник
   перевезет меня
   Олтушево, Олтушево,
   бегут к реке сады...
   Я соловья подслушивал
   у клязьменской воды.
   Оливковый, взъерошенный,
   присев на краснотал,
   то две, то три горошины
   он в горлышке катал.
   И вдруг - взахлеб, неистово
   коленце вывел он -
   он щелкнул, он насвистывал
   и душу брал в полон.
   Недаром Клязьме издавно
   на гусляров везло!..
   Рассвет сады пронизывал
   и поспешал в село.
   Проснулись колокольчики,
   и в роздыми лугов
   они синели строчками
   лирических стихов.
  
  

КРАСАВА

  
   Меж лугами шумит дубрава,
   называют ее Красавой,
   а в Красаве, журча тихонько,
   пробирается речка Шехонка -
   в белокрыльнике и кувшинках
   в позолоченных камышинках,
   и вода в ней - темнее браги,
   и замшелые, как коряги,
   бродят щуки по речке важно -
   им считай лет по двести каждой.
   А над речкой - берег нехожий,
   а над речкой летают ронжи,
   сипло каркает черный ворон
   на осине зеленокорой.
   У осины - вот это чудо! -
   сыроежки размером с блюдо,
   и смородина прячет под листья
   сочных ягод лиловые кисти.
   Поплутав тут,
   на луг раздольный
   выхожу я с лукошком полным,
   а в глазах все стоит дубрава...
   Нет, недаром она Красава!
  
  
  

ХОЗЯЙКИ ДОЖДЯ

  
   Не подстега, не ситничек,
   не шальной, не грибной -
   пляшет ниточка к ниточке -
   дождик льняной.
   От сторонки к сторонке,
   за порядком следя,
   ходят цехом девчонки -
   хозяйки дождя.
   Прикасаются к ниточкам
   пальцы чуткие их:
   будет пряжа отличная,
   дождь - в руках молодых.
   Пусть он весело шпарит
   семь часов напролет!..
   Дожидаются парни
   у фабричных ворот.
   Вот и кончена смена -
   и легки и звонки
   на асфальте вечернем
   стучат каблучки.
   Провожают ребята
   девчонок домой,
   а в садах-палисадах -
   белопенный прибой.
   Вьются стежки средь вишен,
   в туман уводя...
   Скучно в цехе притихшем
   без хозяек дождя.
  
  

***

  
   Ветер по буксиру колобродит,
   за кормою тормошит канат...
   Ни одной звезды на небосводе -
   словно все сгорели в звездопад.
   Берега расплывчаты и мглисты,
   неуютно стало на реке...
   И тебе, наверно, снится пристань
   в нашем задремавшем городке.
   Тонкие морщинистые руки
   ты кладешь на плечи мне опять -
   тихая противница разлуки,
   все-то понимающая мать.
   Знаю: ничего тебе не надо,
   лишь бы я вернулся поскорей...
   И в дорогах дальних с нами рядом
   вечная тревога матерей.
   Мы за сотни верст от них, а дома
   снятся им - уже в который раз -
   пристани, вокзалы, космодромы:
   - Ну, сынок, до встречи...
   В добрый час!..
  
  
  

***

  
   Опять над улицей моей,
   укрытой зарослями вишен,
   развесил хвост бумажный змей -
   изобретение мальчишек.
   А день ядрен, в садах пестра
   листва, пронизанная светом...
   И вновь мальчишескую страсть
   мне возвращает бабье лето.
   И я припоминаю всех,
   с кем бегал в детстве с пересвистом:
   наш змей - он тоже так висел
   на паутинке серебристой!
   Мочальный хвост с пучком травы,
   газетный лист, катушка ниток...
   Друзья мои... Сегодня вы
   солидно смотрите с открыток.
   И каждый - в свой, конечно, срок, -
   как говорится, в люди вышел,
   весь мир про тихий городок,
   про наши Вязники услышал...
   А в поднебесье - чей-то змей,
   он, козырнув под облаками,
   висит над улицей моей...
   А мне все кажется - тот самый.
  
  

РАДУГА

  
   Гроза умчалась,
   разлохматив липы...
   Опять простор открылся голубой,
   и солнце снова,
   точно медный слиток,
   повисло над московской мостовой.
   И тысячу дождинок в самосвалы,
   аачнувшись,
   обронили провода...
   Но долго на асфальте ворковала
   пузыристая теплая вода,
   пропахшая, казалось, иван-чаем,
   купальницей и ягодой лесной...
   Не с просек ли заклязьменских
   случайно
   грозой благоуханье занесло?..
   И долго-долго радуга сияла,
   семь арок перекинув на восток -
   как будто бы она соединяла
   Москву и мой районный городок.
  
  

УЛОЧКА

  
   Обнимают друг друга
   замшелые вязы,
   сладко мятою пахнет,
   лопухи у ворот...
   К этой улочке старой
   я особо привязан -
   вот откуда начало
   городок мой берет.
   Припадают на прясла
   терны в ягодах сизых,
   краснобокие яблоки
   снегирями висят...
   Здесь дома сохранили,
   как резьбу на карнизах,
   простодушный и мягкий
   деревенский уклад.
   Здесь автобус не ходит,
   и настолько здесь тихо -
   слышно, если на Клязьме
   всплеснет вдруг весло...
   Давним жителям улочки -
   слесарям и ткачихам
   по наследству семейному
   перешло ремесло.
   Это - улочка первых
   рабочих династий,
   постигавших мудреную
   душу станка...
   Я ведь тоже
   к фабричному цеху причастен, -
   родословная ниточка
   моего городка
  
  

ПТИЦЕЛОВ

  
   Пообещал приятелю вчера
   поймать щегла -
   такая вот петрушка...
   Натянута струною бечева,
   коснется чуть -
   и в западне пичужка.
   Ага, летит...
   Приятный голосок!
   Раз - и захлопнута
   ловушка глухо.
   И он достал трепещущий комок
   из разноцветных перышек и пуха.
   Какое уж там сердце у щегла -
   с брусничину,
   а вот заколотилось,
   отчаянно на волю запросилось,
   и просьба эта душу обожгла.
   С брусничину...
   Велик ли вроде жар?..
   Но дрогнула рука у птицелова,
   он пальцы узловатые разжал:
   - Ну, Бог с тобой, -
   свищи на воле снова!
   И западню уносит птицелов...
   Что ж, вечером к приятелю он сходит:
   мол, не везло,
   мол, не было щеглов,
   мол, постарел -
   глаза теперь подводят...
  
  

ПОЛОВОДЬЕ

  
   Вниз по реке проплыли глыбы льда,
   на отмелях сшибаясь, словно кремни,
   и захлестнула полая вода
   заклязьменские села и деревни.
   Но, как всегда, в заботах каждый день,
   вот только сухопутной связи нету:
   в правление артели - по воде,
   в клуб - по воде, и по воде - к соседу...
   А если председателя в райком
   вдруг вызовут - дорогою прямою
   домчит он на моторке с ветерком
   и с радугой, повисшей над кормою.
   В дверь постучит и строен, и плечист,
   и секретарь ему ладонь протянет
   и улыбнется:
   - Ну садись, садись...
   Скучаешь по делам, островитянин?
   И сядут вместе, глянув на часы,
   планировать зареченское лето,
   и голос отбиваемой косы
   послышится в апрельский полдень этот.
   А к вечеру созвездьем огоньки
   засветятся над зеркалом разлива -
   крестьянские родные огоньки...
   И застучит моторка торопливо.
   ударит ветер, брызг зеленых россыпь,
   и кисловатый привкус столбунцов
   коснется губ, как в пору сенокоса.
  
  

***

  
   Был у нее певучий говор
   и добротой светился взгляд -
   я сроду не встречал такого, -
   и отвечал ей невпопад.
   Робел пред нею почему-то,
   глаз на нее поднять не мог...
   Но вот тропа свернула круто,
   блеснула Клязьма, как клинок.
   На берегу душист и розов,
   шиповник цвел, к себе маня.
   К воде сбежала, в лодку села,
   и по сиреневой реке
   мелькнула лодка птицей серой
   и быстро скрылась вдалеке.
   Откуда, кто она такая -
   спросить бы мне, да не спросил...
   Кого-то тоже провожая,
   уныло чибис голосил.
  
  
  

***

  
   Отличники - и те робели,
   когда она урок вела,
   и пересказывали "Белу",
   держась за краешек стола.
   И, собираясь в коридоре,
   мы ей желали бед и гроз
   и чтоб какой- нибудь Печорин
   Татьяну Павловну увез!
   Желали мы!
   И как-то в марте -
   вовсю капель была слышна -
   она вошла в нарядном платье
   и молча встала у окна.
   Мы переглядывались долго,
   не зная, что произошло...
   Ее мизинец тонкий трогал
   чуть запотевшее стекло.
   Он на стекле оставил бледный
   замысловатый завиток...
   Так начала она последний -
   мы сердцем поняли -
   урок.
   ..И, собираясь в коридоре,
   переживали мы всерьез,
   что вот какой-то там Печорин
   Татьяну Павловну увез.
  

ПОРЫВ

  
   Сажусь за стол -
   и ни строки покуда...
   Но вот, он, миг:
   прозрачна и легка
   мелодия рождается,
   как чудо -
   и проступает
   первая строка.
   Подходит ночь,
   а музыка все льется...
   Ей отдаюсь
   до самого утра.
   Не оборвать бы!
   Если оборвется,
   услышу я
   лишь скучный скрип
   пера.
  
  

***

  
   Жил во Мстере,
   склонный на проказы
   богомаз
   по прозвищу Рябой.
   Он скучал,
   когда иконы мазал
   по веселой краске голубой.
   И смотрели на него печально,
   будто в этом был повинен он,
   серыми
   холодными очами
   старые угодники с икон.
   И не в силах удержаться боле,
   никому ни слова не сказав,
   он тайком угоднику Николе
   голубые выписал глаза.
   И - пошло...
   И подхватила Мстера
   новый цвет...
   Его Рябой любил -
   богомаз отчаянный,
   который
   у Николы взор подголубил.
  
  

***

   Дымки витают над борщами,
   благоугают голубцы...
   Сложив у столика пищали,
   в кафе обедают стрельцы.
   А у дверей, на тротуаре,
   взирая нервно на часы
   и первый зной кляня, бояре
   сердито кашляют в усы.
   Попробуй - в очереди выстой!..
   И, чтобы время скоротать,
   дьячки мурлычут под транзистор:
   "Орлята учатся летать..."
   Под сенью липовой аллеи
   ведут монахи давний спор:
   кто в нападении сильнее -
   "Торпедо" или "Пахтакор"?
   А рядом царские невесты
   и государевы гонцы
   шуршат страницами "Известий",
   пока обедают стрельцы.
   На эту очередь с дороги
   смотреть забавно и смешно:
   смешались в полдень две эпохи -
   снимают в Суздале кино.
  
  

***

   Свернул с тропы - и сердце сжалось,
   не узнаю знакомых мест:
   обезображенный пожаром,
   стоит полусгоревший лес.
   Воздев обугленные сучья,
   чернеют мертвые стволы,
   и ветер ворошит беззвучно
   настил из листьев и золы,
   Сдувает пепел, словно вату,
   то с той, то с этой головни...
   И я, не раз познав утрату,
   снимаю с кепку с головы.
   И не унять тоски щемящей,
   не побороть, не заглушить -
   как будто выгорела с чащей
   частица собственной души.
  
  

***

   Дремлет город под небом ночным...
   Тишина. Приоткрыто окошко.
   Старый мастер, как врач над больным,
   наклонился над хворой гармошкой.
   Он лады разложил на столе,
   принахмурил белесые брови
   и представил, как песня в селе
   оборвалась вдруг на полуслове.
   Захрипела гармонь, осеклась,
   жадно воздух глотнула у клуба -
   и потухли огни чьих-то глаз,
   и поджались обиженно губы.
   Смолкла песня - и вроде беды...
   Потому и торопится мастер
   подлечить и мехи, и лады,
   чтоб гармошка играла на счастье...
  
  

***

   Пароход прошлепает, и снова
   золотые звезды на реке,
   да круги огня берегового,
   да бревно в искрящемся песке.
   Тихо, только возле поворота
   плещутся на отмели язи...
   И протяжно вдруг попросит кто-то:
   - Митро-фан Лу-кич, пе-ре-ве-зи!
   Поругает бакенщик вначале:
   - Ну, кого нечистая несет?
   Поворчит, а все-таки отчалит,
   побурчит, а все ж перевезет.
   Слышно, как вода о лодку бьется,
   как Лукич орудует веслом:
   - Куковал бы, парень, ты до солнца,
   да, видать, счастливый - повезло...
  
  

КРЫЛЬЯ

  
   Слова вбивая будто сваи,
   гонец, с дороги поостыв,
   прочел указ:
   "...Повелеваю
   ткать корабельные холсты..."
   Колокола запели разом
   над Вязниковской слободой
   и в честь святых,
   и в честь указа:
   Петр Алексеич - царь крутой...
   Станки в цехах залопотали -
   и молодой российский флот,
   тугие крылья обретая,
   приказа ждал начать полет...
   Те крылья дым боев окутал, -
   рванувшись к вражьим берегам,
   они свистели у Гангута
   и возле острова Гренгам.
   Их отражения плясали
   белесой вязью по воде...
   А за дремучими лесами
   станки стучали в слободе.
   В коптилках пламя трепетало,
   давил на плечи низкий свод...
   И прадеды мои устало
   горячий смахивали пот.